ЧЕРНОМОРСКО-КАСПИЙСКИЙ РЕГИОН.

АСПЕКТЫ ПОЛИТИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ



ГЮЛИСТАНСКИЙ ДОГОВОР: НЕКОТОРЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ЗАКЛЮЧЕНИЯ (ГЛАВА ИЗ КНИГИ) (I)

16 (28) октября 1813 г. в небольшом селении Гюлистан, в Карабаге был заключен мирный договор, по которому огромная часть закавказских и северокавказских земель отходила под власть Российской империи. Большую роль в его составлении сыграл главнокомандующий в Грузии Николай Фёдорович Ртищев. За заключение Гюлистанского мира Ртищев был произведён в генералы от инфантерии, а Персидское правительство наградило его орденом Льва и Солнца І-й степени с алмазами. К сожалению многие страницы истории подготовки этого межгосударственного договора малоизвестны. Мы предлагаем познакомиться с отдельными страницами подготовленной нами книги.

Длительная русско-персидская война (1804–1813 гг.), перемежавшаяся с рядом иных войн (войны антифранцузских коалиций, русско-турецкая война 1806–1812 гг., русско-шведская война 1808-1809 гг., Отечественная война 1812 г., и Заграничный поход) ознаменовалась заключением 12 (24) октября 1813 г. Гюлистанского мирного договора.

Международная обстановка накануне русско-персидских мирных переговоров, как в целом, казалось бы, благоприятствовала России. Военные победы, одержанные русскими войсками в Закавказье, также как нейтрализация турецкой угрозы сыграли немаловажную роль в умонастроениях части иранской элиты. Состояние армии и экономики страны, после почти 10 лет военных неудач (за исключением некоторых небольших успехов, которые имели, однако, локальный характер, и, никоим образом не влияли на итоги всей военной компании) также оставляли желать лучшего. Так, например, Гаспар Друвиль, наблюдавший Иран в 1812–1813 гг., характеризуя внутреннее состояние Ирана, отмечал следующее:

«Пусть же представят себе Персию, всякими образами изнуренную; войско, составленное из всех азийских народов, разделившихся и рассеявшихся тол­пами по всем местам государства, для совершения самых ужасных грабительств; пусть представит себе каждый караван- сарай, удобный для защиты, захваченный одной или многими толпами, жившими исключительно грабежом, производимым в окрестностях; казну государственную разграбленную, корону, оспариваемую многими искателями, кои сию опустошенную землю сделали позорищем междоусобной войны, убийств и всякого рода злодеяний – и тогда можно будет иметь поня­тие о тогдашнем состоянии Персии». Кроме того, как отмечает Б. Балаян: «С окончанием Отечественной войны 1812 г. ожидалось значительное усиление Кавказского корпуса. Англичане опасались, что продолжение русско-иранской войны может привести к новым территориальным потерям Ирана и к ослаблению в этой стране английского влияния». Наличие всех этих факторов, казалось, должно было однозначно свидетельствовать о крайней желательности заключения для Ирана мира настолько быстро, насколько возможно.

Однако, в реальности, положение не было столь однозначным. На ситуацию на Среднем Востоке в целом, и в Закавказье в частности, практически всегда оказывало опосредованное, а нередко – и непосредственное влияние состояние дел на европейском театре. А оно, между тем, продолжало оставаться для России в 1813 г. довольно сложным. Так, русские войска, несмотря на уничтожение «Великой армии» и изгнание Наполеона из пределов России, сами понесли немалые потери в Отечественной войне 1812 г. Так, согласно М.И. Богдановичу, потери русской армии и ополчения составили 200-210 тыс. чел., по данным Л. Каминского и С. Новосельского около 200 тыс., а по подсчетам С. Шведова и того больше. Сильно пострадала и экономика. Между тем, война (на сей раз уже в Европе) продолжалась и требовала максимального напряжения сил. В Заграничном походе, русские войска, несшие на себе значительную тяжесть войны в составе антифранцузской коалиции, также несли тяжелые потери (1). Наполеон, за всю кампанию 1813 г. неоднократно показал, что еще способен наносить союзникам тяжелые поражения. Так было в кровопролитных боях под Вейсенфельсом, Лютценом (1–2 мая 1813 г.), Бауценом (20–21 мая 1813 г.). Так случилось и в битве под Дрезденом от 27 августа 1813 г. Стороны готовились к новому масштабному столкновению. В этих условиях, никто не мог поручиться в том, сколь долго продлятся военные операции (и насколько большими будут потери в 1814 г.), и каков будет их окончательный исход. Французская армия пока не была изгнана за Рейн («Битва народов» при Лейпциге, приведшая к отступлению французов, началась через 4 дня – после заключения Гюлистанского трактата – 16 октября 1813 г.). Более того, даже ко времени конгресса в Шатильоне (проводившегося с 5 февраля по 19 марта 1814 г.), император ни за что не хотел идти на уступки (несмотря на то, что ему предлагались границы 1 января 1792 г.). В письме своему представителю на конгрессе А. Коленкуру (герцогу Виченцкому), Наполеон, после ряда удачных для себя боевых столкновений напрямую давал понять, что борьба будет продолжена. Так, по поводу представленного на обсуждение мирного проекта он отмечал: «Я так взволнован гнусным проектом [мирного договора], который вы мне прислали, что я считаю себя обесчещенным уже тем, что нам его предлагают» (2).

Между тем, в зависимости от ситуации в Европе, могла меняться довольно резко и позиция англичан по отношению к русско-иранским переговорам. Так, вовсе нельзя было исключить, что после уговоров об установлении перемирия или мира, позиция британской дипломатии могла, под воздействием ряда факторов и трансформироваться. Отнюдь не принижая значимости и самостоятельности Ирана как государства, и не желая гиперболизировать роль англичан, тем не менее, в свете указанных выше фактов трудно не заметить, что сами русско-иранские отношения носили отпечаток русско-английского геополитического соперничества. Именно британцы, в немалой степени способствовали продлению войны. Они же будут способствовать возобновлению новой русско-персидской войны в 1826-1828 гг. Будучи заинтересованными в союзе против Франции на Западе, они, тем не менее, не собирались ничего уступать России на Востоке, а единственным способом блокировать увеличение российского влияния на Среднем Востоке являлось продолжение обострения русско-персидских и русско-турецких отношений. Так, несмотря на заключение 18 июля 1812 г. (когда уже началась Отечественная война 1812 г.) в Эребро англо-русского договора (Эребруйский мир), в соответствии с которым Англия обязалась помогать России в войне против Франции, на восточном направлении ее политика продолжала оставаться антироссийской. И хотя, как отмечал М.Г. Нерсисян: «Если до 1812 г. эта политика Англии осуществлялась открыто, без маскировки, то после 18 июля 1812 г. стала проводиться в завуалированной форме», однако, весьма явные «проколы» у англичан имели место и после 18 июля 1812 г.  В боях против российской армии деятельное участие приняли английские офицеры Монтис, Стоун, Кристи, Линдсей и др. и это не могло оставаться незамеченным. Подчеркнем еще раз: это не были какие-то «кондотьеры», наемники, действовавшие на свой страх и риск. Наоборот, они, как было показано ранее, находились при иранских войсках вполне официально. Так, например, Ртищев, рапортуя Румянцеву 31 октября 1812 г. об Асландузском сражении подчеркивал, что «регулярно их (т.е. персов.–Авт.) пехотою и всеми военными действиями управлял английский майор Криссати, который за дерзость свою и за нарушение прав союзных наказан смертью, будучи убит на месте сражения; а английской артиллериею, отбитой у персиян, управлял также английской службы артиллерийский капитан Линдсей, о котором не известно еще, остался ли он между трупами убит или спасся бегством».

Этот случай стал таким вопиющим (и очередным) доказательством «нарушения союзных прав», что «объяснение», английской стороны касательно того, что офицеры якобы не успели покинуть иранский лагерь (о котором мы узнаем из донесения русского посла в Константинополе Италинского от 26 декабря 1812 г.), никого не могло уже ввести в заблуждение, относительно истинных целей и намерений «союзников».

Помимо прочего, нужно было учитывать и то обстоятельство, что, несмотря на крайнее истощение казны и неоднократные поражения, определенная часть иранской элиты во главе с престолонаследником Аббас-Мирзой крайне трудно согласилась на мирные переговоры, и пошла на них в определенной мере вследствие прямого шантажа и давления английских дипломатов, не заинтересованных на тот момент, в возможном полном военном разгроме и капитуляции Ирана. Так, весной 1813 г. Аббас-Мирзой был разработан обширный план новой военной кампании, в которой, кроме его собственных войск, должны были принять участие и 60 тыс. войск самого шаха. Из Индии было доставлено 20 орудий и 12 тыс. ружей, а всего, в распоряжении Аббас-Мирзы находилась к тому времени артиллерия в 66 стволов. Неспокойно было и в Грузии, где приверженцы царевича Александра хоть и были уже к лету 1813 г. почти разгромлены, однако возможность рецидивов сохранялась. Проявляла признаки активности и Османская Турция. Несмотря на заключение еще в 1812 г. Бухарестского мирного договора, Порта, весьма произвольно трактуя его положения, требовала теперь «возвращения» Абхазии, Имеретии, Мингрелии, Гурии, часть Северного Кавказа. Летом 1813 г. турками стали стягиваться к границе войсковые соединения. Трапезундский паша требовал сдачи Редут-кале, Сухум-кале, Анаклии и.д. И вскоре, турецкие отряды вступили на территорию Абхазии. Усиление русских войск в Имеретии и в Абхазии привело к отступлению турок. Кроме того, следовало учитывать и фактор Франции на Среднем Востоке, продолжавшей  раздувавшей реваншистские настроения как в самой Порте, так и в приграничных районах. Как отмечает А.Р. Иоаннисян: «Бесспорно и то, что не только в 1812 г., но и 1813 г., французское посольство в Константинополе и французские консульства в Трапезунде и других пограничных с Россией районах прилагали максимальные усилия, чтобы разжечь эти настроения».

В последнее время стали появляться публикации, авторы которых, выдвигают ряд интересных вопросов, которые напрямую, как представляется, имеют отношение к общей международной обстановке того времени. В аспекте рассматриваемой темы, таковой представляется одна из публикаций С. Тарасова, посвященная рассматриваемой теме.  Имеет смысл (дабы не заниматься выборочным цитированием) привести ее практически целиком. Так, он пишет:

«В начале июня 1810 года иранские войска вторглись в Карабах, но вскоре были оттуда вытеснены. После этого вновь возобновились переговоры о мире, которые продолжались и в 1811 году. Когда в 1812 году начался военный поход Наполеона на Россию, Санкт-Петербург решил отказаться от прежних требований и соглашался заключить мир на основе «статус-кво». По логике событий, мир можно было бы завершить подписанием «громкого» — с точки зрения психологического воздействия на персов — в столице Карабахского ханства Шуше — документа, чтобы уже с этого «дипломатического плацдарма» иметь возможность в дальнейшем наступать на Эривань. Или же после взятия Ленкорани, учитывая, что ранее иранская сторона предлагала провести переговоры в 80 верстах от фактически сложившейся границы. Но генерал от инфантерии, русский главнокомандующий в Грузии Николай Ртищев, несмотря на давление Санкт-Петербурга как можно быстрее подписать мир с персами, не согласился на такой сценарий, хотя ещё и летом 1813 года в Тифлисе по-прежнему шли предварительные переговоры с перспективой выхода на подписание российско-персидского договора. При этом к переговорному процессу активно подключился и английский посланник в Персии — сэр Гор Оусли. Он добивался того, чтобы мир был подписан в Санкт-Петербурге. Из набора этих фактов можно смело делать вывод о том, что место подписания мирного договора с Персией приобретало для России принципиальное значение. Действуя в союзе с Лондоном,  Санкт-Петербург мог бы принять и такой проект английского посла Оусли — подписать в Тифлисе предварительный мирный договор «в целом с соблюдением принципа Status quo ad praesentem», а позднее, в Петербурге, с участием посланника шаха заключить окончательный фундаментальный трактат. Почему генерал Ртищев отказался от штурма Эривани, хотя к 1813 году на Кавказ прибыло подкрепление из Франции – русский оккупационный корпус графа Воронцова? Нет ответа и на вопрос, почему, заключив 1 октября 1813 года перемирие с персами на 50 дней, он, спустя всего несколько дней, 12 октября в спешке подписал мирный договор с Персией именно «в урочище Гюлистан при речке Зейве», то есть в Карабахе. Армянские исследователи придерживаются мнения, что к тому времени в Гюлистане, а не в Тифлисе, находился центр российской секретной дипломатической переписки, а в самом регионе сохраняли устойчивую власть Мелик-Бегларяны. Так на сцену большой политики в регионе выходил карабахский фактор. Видимо, не случайно и то, в 1817 году именно русский генерал армянского происхождении, карабахец Валериан Мадатов был назначен военно-окружным начальником Карабахского, Шекинского и Ширванского ханств, а не преемник Ибрагим-хана Карабахского, Мехти-хан, имевший к этому времени чин русского генерала и, в отличие от Мадатова, закрепленные в Кюрекчайском договоре «определенные ханские права». Еще одна загадка. Ст. XI Гюлистанского мира: «По подписании сего Трактата, уполномоченные обеих Высоких Держав взаимно и без отлагательства отправлять во все места надлежащее о сем известие и повеления о немедленном всюду прекращении военных действий. Доставление же оных ратификованных сего Трактата экземпляров иметь последовать взаимно присылкою от Высоких сих Дворов к вышесказанным их Уполномоченным сроком через три месяца». В июне 1814 года Александр I подписал этот договор, но только 18 июля 1818 года Россия решила предать огласке содержание этого документа. Почему?  Гюлистанский договор содержал 11 гласных статей и так называемый «секретный акт»… В то же время «сепаратный акт» давал возможность Персии обратиться к России с просьбой о пересмотре условий этого мира. Эту задачу должен был выполнить подписавший вместе с Ртищевым этот документ иранский посол Мирза-Абуль-Хасан-хан. Во время беседы с императором Александром I он получил сообщение, что «к шаху чрезвычайным послом отправляется вновь назначенный на Кавказ корпусным командиром А.П. Ермолов», которому «высочайше повелено во всем, сколько возможно, споспешествовать желанию шаха и сохранить его дружбу». Ермолов прибыл в Тифлис 10 октября 1816 года. И почти сразу отправился в свою первую инспекционную поездку по региону — в Карабах. Так начиналась еще одна, еще не совсем ясно прописанная историками, новая острая геополитическая интрига» (3).

Изложение, безусловно, интересное, тем не менее, как представляется, собственно «загадок» там было не так уж и много. Как уже было показано выше, сам Гюлистанский мир должен был подписываться при крайне зыбкой политической обстановке, которая складывалась на европейском театре и оказывала свое непосредственное влияние и на русско-персидские дела. Там было много потайных ям, туманных предположений и всякого рода «если» на пути к окончательной победе над Францией. Из-за диаметрально противоположных интересов в ряде аспектов, не было доверия между союзниками по антифранцузской коалиции (кстати, во время Венского конгресса, длившегося с сентября 1814 г. по июнь 1815 г., это проявилось весьма ярко, когда 3 января 1815 г. был подписан секретный сепаратный договор между Францией, Англией и Австрией, направленный против Пруссии и России). Здесь можно упомянуть и заключение (несмотря на некоторое похолодание в 1813 г. во взаимоотношениях) и Тегеранского англо-иранского договора  от 13 (25) ноября 1814 г., который был направлен против России же. Так, в частности, в его третьей статье четко было заявлено: «Границы территории двух государств – России и Персии будут определены по согласию трех держав – Англии, Персии и России». Между тем, как будет показано ниже, в самом Гюлистанском договоре ни о каком английском посредничестве речи нет. Было значительное английское влияние и де-факто вмешательство, но российская дипломатия всегда избегала фиксации де-юре какого-либо посредничества, будь оно французским, или же британским. И это было не случайно, так как это уже и юридически означало бы право англичан на вмешательство. Инструкции, данные императором Александром I четко требовали не принимать английского медиаторства, и чтоб содействие английской дипломатии «в сближении нашем с Персией было ограничено только добрыми его на тот конец услугами; но отнюдь не имело бы вида медиаторства или гарантии, которых принимать не следует по уважениям, что и другим державам в разных случаях было в том отказано».

Кроме того, как уже было сказано, Россия также, несмотря на победы, сама нуждалась хоть в небольшой передышке. Хотя, и тут следует отметить, что исходя из анализа ситуации, ее представители нередко считали нужным «торопиться не спеша». Но, в указанный период времени, они, в основном, действовали в зависимости от складывавшейся обстановки, от наличия лимита политического времени (а категория эта, как известно, отлична от физического времени, и в зависимости от ряда факторов ускоряется или замедляется). Что касается несколько «противоречивой» в этом контексте позиции самого Н.Ф. Ртищева, то, как известно, начиная с 1806 г., всегда имели место инструкции и пожелания заключить насколько возможно выгодный мир, но вместе с тем, полнота свободы действий оставлялась за главнокомандующими, лучше осведомленных по части наибольшей выгоды текущего момента. Мы неоднократно видели, что во время смен главнокомандующих, основной направляющей мыслью всех инструкций МИД-а, и лично императора являлось добиваться заключения мира. Более того, в зависимости от степени усложнения ситуации менялись и условия, на которых российской дипллматией предписывалось своему полномочному представителю на месте (главнокомандующему) заключать мир. Так, если в начале, ему предписывалось заключить мирное соглашение имея за основу постановление границы на Араксе и Куре, то в дальнейшем – от него требовалось заключить мир на основании сложившегося статус-кво. Но как было это сделать, если Иран, поддерживаемый то Францией, то Англией, и снабжаемый ими военными специалистами, вооружением и материально, был нацелен на продолжение войны? Сложность ситуации хорошо представляли в Петербурге. Поэтому, о каком либо особом давлении на Н.Ф. Ртищева, отличном от «давления» на прежних главнокомандующих утверждать нельзя. Иной вопрос, что сам главнокомандующий, подписывавший этот договор (где границы оказались нечетко определены, да еще и был подписан «Сепаратный акт»), оказался не во всех вопросах на высоте. Быть может, прояви он больше настойчивости и решительности, то и границы бы были четко определены, и «Сепаратного акта» не было бы.

Насчет места переговоров тоже можно отметить, что оно имело принципиальное значение не только для России, но и для Ирана и Англии. О некоторых причинах, обусловивших его выбор места переговоров, Н.Ф. Ртищев сообщает сам в своем донесении императору Александру I: «Гулистан по местоположению своему составляет в здешнем краю самый центр в рассуждении персидских границ». Далее, он  указывал на то, что все ханства Закавказья и Грузия «будут находиться под руками отряда, расположенного мною в Гулистане». Иными словами, выбор его диктовался соображениями, в немалой мере, военного порядка. Памятуя о неоднократных неудачах во время прежних переговоров, которые использовались противодействующей стороной лишь в целях выигрыша времени. Так было во время переговоров в Аскеране и Асландузе, с 10 сентября по 20 октября 1812 г., когда само их объявление их было использовано в качестве прикрытия для посылки царевича Александра в Грузию, распыления русских сил и концентрации персидских. Н.Ф. Ртищев, на сей раз решил избрать для ведения переговоров такое место, чтобы в случае их провала возможно было бы оперативно двинуться с войсковыми частями в ту или иную сторону, с целью нейтрализации возможной угрозы. Таким образом, командующий решил подстраховаться, что было в его положении вполне логично. Также в определенной мере пока гипотетической выглядит  приводимая точка зрения о том, что важность этого места обуславливалась тем, что место переговоров являлось одним из ключевых пунктов секретной переписки. Донесения могли высылаться как из-под самого Шуши (как это было прежде), так и из любой иной точки. Российская агентура была достаточно разветвленной и эффективной, имея опору (например, в Карабахе), среди коренного армянского населения.

Кроме того, идея отсылки делегации (выражаемая иранцами и англичанами) в Санкт-Петербург была призвана добиться оттяжки времени. Как мы видели, резкое изменение позиции английской дипломатии, перешедшей вдруг от позиции подталкивания к продолжению войны, к требованиям заключения хотя бы перемирия, было обусловлено опасением англичан, что Иран при интенсивном продолжении войны, потерпит окончательное поражение. Это плохо представляли в окружении Аббаса-Мирзы, но эту перспективу не исключали в британском кабинете. Тем не менее, чтобы окончательно не подорвать свои позиции при иранском дворе, а также в надежде хоть как-то затянуть время, англичане стремились добиться либо длительного (годичного) перемирия, либо (что, по-сути), одно и то же – заключить некое, имевшее прелиминарный (предварительный) характер мирное соглашение, подразумевавшее в дальнейшем пересмотр, при их же активном участии. Российская же сторона настаивала на заключении немедленного мира на месте, т.к. она отчетливо представляла себе, на что надеются (по несколько различным мотивам) англичане и иранцы.

Ртищев в одном из писем к Румянцеву отмечал: «Я имею верные сведения, что персияне в то самое время, когда ищут заключить перемирие на год с Россиею, еще гораздо с большей деятельностью стараются о восстановлении мира с турками, соглашаясь заплатить все убытки, сделанные ими прошлого года в Багдадском пашалыке. Следовательно, из всего обнаруживается, что столь продолжительное перемирие нужно персиянам только для того, дабы иметь время окончить дела свои с Турецкою державою и заключить с оною мирный союз, не благоприятствующий делам здешнего края. Слухи есть так же, будто англичане принимают великое участие в примирении сих двух держав и якобы даже Англия сама расположена за персидское правительство платить туркам все убытки». Слухи об англичанах, стремившихся в своих интересах урегулировать конфликт между турками и иранцами из-за Багдадского пашалыка оказались правдой. Над этим деятельно трудились как Аузли в Тегеране, так и Листон в Константинополе. Однако, для всего этого требовалось время, которое им российская сторона предоставлять, понятное дело, не желала. Как представляется, именно поэтому, «Ртищев отклонил отправление чрезвычайного посольства в Петербург, находя меру эту совершенно бесполезной и клонящейся только к одной напрасной потере времени. Если цель посольства заключалась в том, чтобы через него вступить в переговоры о мире, то в этом не представлялось необходимости, так как главнокомандующий был уполномочен на все случаи и, находясь на месте, мог гораздо скорее окончить переговоры».

Таким образом,  и мнение С. Тарасова о том, что «Действуя в союзе с Лондоном,  Санкт-Петербург мог бы принять и такой проект английского посла Оусли — подписать в Тифлисе предварительный мирный договор «в целом с соблюдением принципа Status quo ad praesentem», а позднее, в Петербурге, с участием посланника шаха заключить окончательный фундаментальный трактат» – в свете изложенного предстает не вполне обоснованным. Россия не могла и не стремилась принимать проекты Аузли. В противном случае, это могло бы вылиться в новые осложнения. Никто в октябре 1813 г. не мог предположить наверняка, как повернется международная ситуация и какие сюрпризы ожидаются еще в войне с Наполеоном. А в зависимости (прямой, или опосредованной) от неудач или успехов на европейском театре, как уже было отмечено, могла резко меняться и политика заинтересованных международных акторов. Гюлистанский трактат заключался при чрезвычайно зыбкой обстановке. «Союз с Лондоном» был на бумаге, и в некоторых аспектах борьбы с Наполеоном на Западе, но не на Востоке. Затягивать сильно время не было в интересах русской стороны. Конечно, по итогам переговоров, трактат все равно де-факто получился прелиминарного характера, однако было сделано немало, чтобы прежних проволочек не было. Это в определенной мере нанесло удар по интересам британской дипломатии. Но делать было нечего. Для того, чтобы вновь завоевать поколебленные позиции англичанам следовало продолжать усиленно хлопотать в интересах иранских, но уже не в вопросе войны, а в вопросе мира. «Неожиданно» проснувшийся пацифизм британцев оказался слишком контрастен, по сравнению с прежними советами. Эта, уже в самом деле мало ожидаемая  для иранцев трансформация, возбудила, как уже было отмечено, среди так называемой «партии войны», во главе с Аббас-Мирзой и Мирзой-Бозоргом явное негодование. А потому, они стали очень подозрительны по отношению к британцам. И Гор Аузли вел переговоры, опираясь уже на самого Фатх-Али-шаха и визиря Мирзу-Шефи, которых тоже, как уже было отмечено, пришлось в весьма резких выражениях ему убеждать. Известный армянский исследователь Б.П. Балаян отмечал: «Преклонение Ирана перед Англией не исключало и не ослабляло сопротивления Каджаров наиболее грубым проявлениям британской экспансии».

(Продолжение следует)

Владимир ЗАХАРОВ, Владимир ИВАНОВ

Категории: Главное, Иран, Нагорный Карабах, Россия

« Обмудсман Нагорного Карабаха опроверг информацию омбудсмана Азербайджана
» В Баку проходит митинг с требованием отменить итоги выборов президента