РЕГИОНАЛЬНАЯ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ
ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
OБЩЕСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ
ПОЛИТИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
ЧЕРНОМОРСКО-КАСПИЙСКОГО РЕГИОНА



ДУЭЛЬ

Сегодня для многих россиян грустный день – 175 лет назад был убит под Пятигорском на дуэли великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов

Н. Н. Туроверов1

Вниманию российского читателя предлагается статья Н. Н. Туроверова, впервые опубликованная 28 января 1953 г. в парижской газете «Русская мысль» (№ 523).

В воскресенье, 13 июля 1841 года, в доме Верзилиных, к вечеру, как всегда, собралась пятигорская молодежь. Собирались пойти в казенную гостиницу на танцевальный вечер, но раздумали; решили провести время в своем круг. Народу было немного: полковник Зельмац и дочерьми, Мартынов, Трубецкой, Глебов, Васильчиков, Лев Пушкин и Лермонтов. Немного потанцевали под рояль; играл Трубецкой. Лермонтов провальсировав с Эмилией Александровной Клингенберг, посадили ее рядом с собой у ломберного стола [1]. К ним подсел Лев Пушкин. Оба принялись взапуски острить; Лермонтов иллюстрировал свои остроты мелом на сукне ломберного стола, приподнимая его крышку. Общество разбрелось по углам; князь Трубецкой играл что-то бравурное. Около рояля стояла Надежда Петровна Верзилина с Мартыновым, который, как всегда, в неизменной черкеске, принимал эффектные позы, не сняв даже во время танцев своего длинного кинжала [2]. Лермонтов двумя-тремя штрихами изобразил мелом Мартынова с его огромным кинжалов (Лермонтов в этом изображении достиг виртуозности – «набил себе руку»: изображал он Мартынова уже не раз). Эмилия Александровна и Пушкин смеялись; Мартынов, поймав их взгляды, сердито смотрел на сидящих за ломберным столиком. Трубецкой неожиданно, взяв сильный аккорд, оборвал игру, – конец лермонтовской остроты: слово «poignard» повисло в воздухе. Мартынов быстро подошел к Лермонтову и сказал: «Сколько раз я просил вас оставить ваши шутки, особенно в присутствии дам». Лермонтов едва успел опустить крышку ломберного стола, но ответить не успел: Мартынов вернулся к Надежде Петровне, остававшейся у рояля.

Эмилия Александровна забеспокоилась: Мартынов – лермонтовский «Мартышка», всегда бывший с ним «на ты», вдруг перешел «на вы», да еще с такой злобой. «Язык мой – враг мой!» – сказала она Лермонтову; надо же было как-то выходить из неловкого положения. «Глупости, – ответил Лермонтов, – завтра мы опять будем добрыми друзьями». Начали опять танцевать. Никто из присутствовавших не заметил этого столкновения, не придал ему никакого значения, и Лев Александрович Пушкин: четыре года назад убили на дуэли его брата, – довольно дуэлей!

Расходились, как всегда, от Верзилиных поздно. Мартынов у ворот остановил за рукав Лермонтова:

– Вы знаете, Лермонтов, я очень долго…

– Ты обиделся, – спросил Лермонтов, спеша за опередившими его друзьями.

– Да, конечно, обиделся.

– Не хочешь ли требовать удовлетворения?

– Почему же нет!?

– Меня изумляет твой тон. Впрочем, ты знаешь, вызовом меня испугать нельзя. Хочешь драться – будем драться!

– Конечно, хочу, – отвечал Мартынов, – этот наш разговор посчитаем вызовом.

Лермонтов и Мартынов молча раскланялись. Лермонтов вошел в свой (по настоящее время еще существующий) домик, в котором он жил вместе с «Монго» – Столыпиным. Он рассказал Столыпину о столкновении с Мартыновым, наверное, так же, как чертил мелом на ломберном сукне: «Наш монтаньяр вызвал меня на дуэль, – хочет драться – будем драться. Однако пора спать! Не откажи быть моим секундантом».

Мартынов пригласил быть своим секундантом Глебова. Все они, секунданты, Столыпин, Глебов, Васильчиков и Трубецкой, даже после дуэли хорошо не знали, чьими они, собственно, были секундантами; все они, вместе с дуэлянтами были очень молоды, дружны между собой и, главное, никак не верили в роковой исход дуэли, – ну, выпалят оба из пистолетов в воздух, обнимут друг друга, а потом все вместе весело поужинаем, хотя бы у тех же Верзилиных. Однако для верности друзья посоветовали Лермонтову уехать в Железноводск и дать Мартынову успокоиться. Лермонтов охотно согласился покинуть Пятигорск на двое суток: Железноводск он очень любил. В его отсутствие друзья думали уладить дело. Но дела не уладили: Мартынов оставался глух к увещеваниям, в дело вмешивались уже другие люди, вмешался и Дорохов, за которым числилось 14 поединков: он это дело понимал и любил, как многие кавказские офицеры, – для него было бы обидно, если бы дуэль не состоялась.

День поединка назначили 15 июля. Местом же для дуэли выбрали подножие Машука, на половине дороги между немецкой колонией Каррас и Пятигорском. Лермонтов завтракал 15 июля в колонии вместе с Прянишниковой и ее племянницей Быховец; он был очень весел, много шутил, выпросил у Быховец золотой шнурок, которым она поддерживала свои волосы; уж очень она ему напоминала Вареньку Лопухину (потом нашли этот шнурок залитым кровью в его кармане); сказав, что сам вернет его ей, если будет жив. Встал и весело раскланялся. Известно, что все секунданты приезжали в колонию, чтобы вместе позавтракать у фрау Рошке и потом ехать на место дуэли, известно, что в колонию приезжал и Мартынов; очень возможно, что делалась последняя попытка примирения между ним и Лермонтовым; но, наверняка, известно только следующее: князь Васильчиков вместе с Мартыновым на беговых дрожках с ящиком, дуэльных кухенрейторских пистолетов, принадлежавшим Столыпину, выехали из колонии отыскивать место поединка, за ними поскакали другие участники дуэли, – секунданты ехали не на поединок, а скорее на пикник.

Не подумали даже пригласить врача: зачем врач, – это что-то уже зловещее, – все, даст Бог, обойдется по-хорошему.

От дрожек Васильчикова и Мартынова, не доезжая двух верст до Пятигорска, остался на траве след налево в гору. Лермонтов с остальными свернули по этому следу. Подошва Машука и поныне сохраняет тот же вид (и будет сохранять еще тысячу лет) – мелкий кустарник, трава, камни; напротив поднимался пятиглавый Бештау, налево сияла снегами Шат-гора (Эльбрус). День был знойный, душный, – приближалась гроза. Было около шести часов вечера. Трубецкой воткнул в землю шашку, сказав: «Вот барьер». Глебов бросил свою фуражку в десяти шагах от шашки; но длинноногий Столыпин, делая большие шаги, еще увеличил пространство. Противников развели по местам и вручили им пистолеты; права на первый выстрел никому из них не было дано; каждый мог стрелять или стоя на месте, или на ходу, или, наконец, подойдя к барьеру; но, непременно, между командою «два и три». Командовал Глебов. «Сходись!» – крикнул он. Мартынов пошел быстрыми шагами к барьеру, наводя на Лермонтова пистолет. Лермонтов оставался на месте, – взведя курок, он поднял свой пистолет дулом вверх, заслонившись рукой и локтем [3]. «Никогда не забуду спокойного, почти веселого выражения лица Лермонтова перед дулом направленного на него пистолета», – вспоминает князь Васильчиков. Раз… два…три… командовал Глебов. Мартынов стоял уже у барьера… «Стреляйте, или я разведу вас», – крикнул Столыпин. Мартынов, повернув пистолет курком в сторону (что называлось стрелять по-французски), выстрелил. Лермонтов упал, как подкошенный, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже схватиться за больное место, как это обыкновенно делают раненые или ушибленные. Мартыновская пуля пронизала Лермонтова насквозь – справа налево, немного снизу вверх: от правого нижнего ребра к пятому левому, прошла и через левую руку. Поэт стоял на косогоре выше Мартынова. Смерть его была мгновенной. «Мы подбежали… В правом боку дымилась рана, в левом сочилась кровь… Неразряженный пистолет оставался в руке…» – вспоминает Васильчиков.

Грянула гроза. Под молниями, громом, проливным дождем до десяти часов вечера лежало тело Лермонтова, прикрытое глебовской шинелью. Васильчиков и Столыпин поехали в Пятигорск. Все медики Пятигорска отказались ехать по такой адской погоде на место дуэли; отказывались ехать извозчики; наконец одного, за большие деньги, (и то при содействии полиции) заставили поехать к подножию Машука.

* * *

…На другой день тело было обмыто. Окостенелым членам трудно было дать обычное для мертвеца положение; сведенных рук не удалось расправить, и они были накрыты простыней. Веки все открывались… Священники отказывались служить панихиду.

* * *

Белинский, узнав о смерти Лермонтова, тотчас же сел писать о нем.

«…Самые первые произведения Лермонтова были ознаменованы печатью какой-то особенности: они не походили ни на что, являвшееся до Пушкина и после Пушкина. Трудно было выразить словом, что в них было особенного, отличавшего их даже от явлений, которые носили на себе отблеск истинного и замечательного таланта. Тут было все – и самобытная, живая мысль, тут была мощь, была тут и эта оригинальность, которая в простоте и естественности открывает собою новые, дотоле невиданные миры и которая есть достояние одних гениев; тут было много чего-то столь индивидуального, столь тесно соединенного с личностью творца – много такого, что мы не можем иначе охарактеризовать, как назвавши “лермонтовским элементом”»…

Белинский вспомнил темные, странно-неподвижные глаза Лермонтова, злость и желчь его слов, презрение к собеседнику, – а ведь мог, если хотел того, поговорить по-человечески.

«…Как все великие таланты, Лермонтов обладал тем, что называется “слогом”. Слог отнюдь не есть уменье писать грамматически правильно, гладко и складно, – уменье, которое часто дается и бесталанности. Под слогом мы разумеем непосредственное, данное природою уменье писателя употреблять слова в их настоящем значении, выражаясь сжато, высказывать много, быть кратким в многословии и плодовитым в краткости, тесно сливать идею с формою и на все налагать оригинальную, самобытную печать своей личности, своего духа…»

Белинскому припомнилось одно петербургское утро у Панаева: гостиная, овальный стол, в кресле хозяин, а на малиновом диване напротив Лермонтов и он – Белинский. Лермонтов, только что приехавший прямо с места своей дуэли с сыном французского посла Баранта, был необыкновенно оживлен, весел, разговорчив; румянец на смуглом лице, сияют шнуры венгерки? невысокие гусарские сапоги с розетками, – одна нога подвернута под себя, – левая рука на столе: вот она – рана, – дрались на шпагах, – пустяковая царапина. Человеку двадцать пять лет: все впереди!

«…Не много стихотворений осталось после Лермонтова. Лермонтов немного написал – бесконечно меньше того, сколько позволял ему его громадный талант. Беспечный характер, пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни отвлекали его от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романтическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерина II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собой связь и некоторое единство… как вдруг –

Младой певец

Нашел безвременный конец!

Дохнула буря, цвет прекрасный

Увял на утренней заре!

Потух огонь на алтаре!

Нельзя без печального содрогания сердца читать строки, которыми оканчивается 63 номер «Одесского Вестника» статья г-на Андреевского «Пятигорск»: «15-го июля, около 5-ти часов вечера, разразилась ужасная буря с молнией и громом: в это самое время между горами Машукою и Бештау скончался лечившийся в Пятигорске М. Ю. Лермонтов. С сокрушением смотрел я на привезенное тело бездыханного поэта»…

* * *

Эмилия Александровна потом вспоминала, что она не хотела в этот вечер танцевать с Лермонтовым, сердясь на него за его какую-то очередную шалость, и только тогда уступали его просьбам, когда Лермонтов очень серьезным тоном ей сказал: «Прошу вас на один только тур вальса, в последний раз в моей жизни». Вспоминала она это потом, очень задним числом, в таких воспоминаниях многие приметы сбываются и слова получают вещий смысл. Воспоминания о Лермонтове росли вместе с его посмертной славой. Во всяком случае, Эмилия Александровна и ее сводная сестра, Н. П. Верзилина, на другой день после смерти Лермонтова пошли на бал, устроенный князем Голицыным. Ничего чудовищного в этом, конечно, не было. Никто в Пятигорске тогда не знал, кого теряла Россия в лице Лермонтова, – на Кавказе в те времена многие молодые люди писали стихи и дрались на дуэлях.

Н. П. Верзилина вместе со своей сводной сестрой Э. А. Клингенберг были «розами Кавказа», вокруг которых вращался лермонтовский кружок молодежи. Были ли неравнодушны к этим «кавказским розам» Лермонтов и Мартынов и к кому именно? Несомненно, атмосфера влюбленности царила тем летом в гостеприимном верзилинском доме. Об этом говорит сам Лермонтов:

Пред девицей Emilie

Молодежь лежит в пыли.

У девицы же Nadine

Был поклонник не один.

Известны строки Лермонтова, посвященные Н. П. Верзилиной:

Надежда Петровна,

Зачем так неровно

Разобран ваш ряд,

И локон небрежный

Над шейкою нежной

На поясе нож –

C’est un vers qui cloche…

Примечания автора:

1. В Париже в 1930-х годах, мне пришлось лично слышать от близкого родственника одного из секундантов, что (как рассказывал доверительно в своем тесном семейном кругу этот секундант) последними словами Лермонтова, поднявшего дулом вверх свой пистолет, были: «Я в этого дурака стрелять не буду». Сказано это было Лермонтовым громко, и Мартынов мог это услышать.

2. Помещаемый отрывок отзыва Белинского о Лермонтове может показаться устарелым; но не забудем, что это написано сейчас же после смерти поэта. Кажется, если не ошибаюсь, Брюсов считал, что в России найдется не больше 60 человек, по-настоящему понимающих и любящих поэзию. Сто лет назад таких людей едва ли было больше.

В.А. Захаров. Послесловие публикатора

Николай Николаевич Туроверов (1899–1972) родился в станице Старочеркасской. Детство и юность он провел в станице Каменской, где окончил реальное училище (в здании сейчас размещается Каменский педагогический колледж). После ускоренного курса Новочеркасского казачьего училища был выпущен в лейб-гвардии Атаманский полк, с которым участвовал в Первой мировой войне. После развала фронта вернулся на Дон, примкнул к белому движению, прошел Гражданскую войну. Вместе с тысячами казаков и офицеров эмигрировал в Европу. Осел в Париже, где и издал первый сборник стихов. Основной темой творчества Николая Туроверова стало казачество, ностальгия по Дону, вынужденная эмиграция. В СССР его стихи были запрещены.

Добавим, что в своем стихотворном завещании Николай Туроверов писал: «Не со сложенными на груди, а с распростертыми руками, готовыми обнять весь мир, похороните вы меня. И не в гробу, не в тесной домовине, не в яме, вырытой среди чужих могил, а где-нибудь в степи, поближе к Дону». Родственники поэта, проживающие во Франции, в прошлом году дали согласие на перезахоронение.

Статья, которую предлагаем читателям, была опубликована 28 января 1953 г. в газете «Русская мысль» (№ 523), ее автор Николай Николаевич Туроверов [1]. Он родился 18 марта 1899 г. в станице Старочеркасской в области войска Донского, в казачьей семье. После окончания реального училища, Туроверов поступил на службу в лейб-гвардии атаманский полк, где получил чин хорунжего. С 17 лет он ушел на фронт. Первая мировая, гражданская… Осенью 1920 г. вместе с остатками Донского корпуса покинул Крым на одном из последних пароходов. Скитания по лагерям, затем Сербия, в 1922 г. добрался до Парижа. Днем учеба в Сорбонне, ночами – грузил вагоны. В перерывах писал стихи. Хорошие стихи. В 1928 г. вышел первый сборник «Путь», в нем о Доне, о казаках, о Добровольческой Голгофе, о жизни казаков в эмиграции, воспоминания о недавно прожитом…

О милом крае, о родимом,

Звенела песня казака.

И гнал, и рвал над белым Крымом

Морозный ветер облака…

Одним из первых отозвался Георгий Адамович: «это неплохие стихи. Мы даже решительно предпочтем их многим стихам более литературным… У Туроверова могут найтись читатели и поклонники, потому что в стихах своих он действительно что-то “выражает”, а не придумывает слов для выдуманных мыслей и чувств».

Второй сборник вышел в Безансоне в 1937 г., через два года – третий. Всего же было пять поэтических сборников поэта-казака.

В Париже Туроверов начал активную деятельность по созданию казачьих и военно-исторических объединений и выставок. Он серьезно изучает казачью проблему и в 1939 г. выпускает в Париже большой сборник, назвав его «Казачий альбом». Кроме стихотворений казаков он публикует свое большое исследование «Казаки в изображении русских художников».

Во время Великой Отечественной войны он был в составе Иностранного легиона, вернувшись, издает небольшой книжкой свою поэму «Сирко» – былинную легенду об атамане, чья отрубленная кисть веками была реликвией для казаков. Начинает активно сотрудничать с журналами «Грани», «Новый журнал», его стихи и литературоведческие статьи появляются в эмигрантских газетах. Туроверов умер 23 сентября 1972 г. в парижском госпитале Ларибуазьер, похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Сейчас его прах перенесен на Дон.

В одном из своих последних стихотворений Николай Туроверов писал:

У отцов свои преданья?

У отцов свои грехи:

Недостроенные здания,

Непрочтенные стихи.

И ни в чем уже не каясь,

Лоб крестя иль не крестя,

Подрастает, озираясь,

Эмигрантское дитя.

Эта статья Н. Туроверова о последней дуэли М.Ю. Лермонтова была написана на основе книги первого биографа поэта П.А. Висковатого, поэтому и некоторые его ошибки Туроверов повторяет, но в ней имеются и весьма серьезное дополнение, на которое следует обратить внимание. Туроверов пишет, что в 30-х годах ХХ века в Париже ему пришлось «лично слышать от близкого родственника одного из секундантов, что (как рассказывал доверительно в своем тесном семейном кругу этот секундант), последними словами Лермонтова, поднявшего дулом вверх свой пистолет, были: “Я в этого дурака стрелять не буду”. Сказано это было Лермонтовым громко, и Мартынов мог это услышать».

Эта фраза действительно была брошена поэтом, уставшим от мелочных придирок Мартынова, от его глупого фатовства, от человека, совершенно лишенного чувства юмора и не понимавшего шуток. А узнал ее Туроверов от потомков князя А.И. Васильчикова, у которых до сих пор хранятся неопубликованные записки секунданта Лермонтова.

Об этом факте мне рассказал в Тарханах в июле 2001 года известный английский лермонтовед сэр Лоренс Келли. Он видел этот архив, но, оказывается, имелось предсмертное завещание князя А.И. Васильчикова, запрещающее публиковать его архив, когда бы то ни было.

Прошли годы. Вышла на русском языке книга Келли в прекрасном переводе ныне покойного Игоря Гореславского [2], вышел и том воспоминаний князя Васильчикова [3].

Книгу князя Васильчикова мне подарил мой друг – великий писатель современности Виктор Иванович Лихоносов, написав на ее титульном листе:

«Эта книга… горько напоминает … в наши очередные смутные дни… о погибшей великой России… Наше нынешние (и вчерашние) вздохи о ней… могут оказаться неугодливыми мгновениями… перед новой гибелью… России последней…

В. Лихоносов.

1 дек. 2004 Москва».

Публикация и послесловие В.А. Захарова

Использованная литература:

1. Захаров В.А. Литературная энциклопедия русского зарубежья. 1918–1940. // Всемирная литература и русское зарубежье. М., 2006. С. 229–239; Захаров В.А. Русские эмигранты о Лермонтове // Лермонтовский текст: Ставропольские исследователи о жизни и творчестве М.Ю. Лермонтова: Антология / Под ред. проф. В.А. Шаповалова, проф. К.Э. Штайн. Ставрополь: Изд-во СГУ, 2004. С. 692–703.

2. Келли Лоренс. Лермонтов: Трагедия на Кавказе / Пер. с англ. И.А. Гориславского. М.: SPSL–«Русская панорама», 2006.

3. Васильчиков Борис, князь. Воспоминания / Составление, предисловие, примеч. Г.И. Васильчикова. М.: Наше наследие, 2003.

1 ТУРОВЕРОВ Николай Николаевич – донской поэт, представитель литературного казачьего зарубежья.

Категории: Главное, История и Культура