РЕГИОНАЛЬНАЯ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКАЯ
ОБЩЕСТВЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
OБЩЕСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ
ПОЛИТИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ
ЧЕРНОМОРСКО-КАСПИЙСКОГО РЕГИОНА



Как на самом деле погиб Лермонтов – ответ Павлу Глобе (II)

То, что произошло после пяти часов пополудни 15 июля 1841 года на склоне Машука, названном впоследствии Перкальской скалой, было описано без подробностей ее участниками впервые лишь спустя 30 лет. А это слишком большой срок, чтобы многие детали забылись, стерлись из памяти. К тому же большинство свидетелей дуэли к этому времени уже ушли из жизни: Глебов – в 1847 г., Столыпин – в 1858 г., Трубецкой – в 1859 г. Единственные оставшиеся в живых ее участники – Мартынов и Васильчиков молчали, и в печати не выступали. Только в 30-ю годовщину со дня смерти Лермонтова 15 июля 1871 г. Н.С.Мартынов, который жил в своем подмосковном имении Знаменском, сел за старый, любимый секретер и вывел на бумаге слова: «Моя исповедь». Затем поставил дату, и начал свои воспоминания такими словами:

 

«Сегодня минуло ровно тридцать лет, когда я стрелялся с Лермонтовым. Трудно поверить! Тридцать лет – это почти целая жизнь человеческая, а мне памятны малейшие подробности этого дня, как будто происшествие случилось только вчера. Углубляясь в себя, переносясь мысленно за тридцать лет назад и помня, что я стою теперь на краю могилы, что жизнь моя окончена и остаток дней моих сочтен, я чувствую желание высказаться, потребность облегчить свою совесть откровенным признанием самых заветных помыслов и движений сердца по поводу этого несчастного события. <…> Беспристрастно говоря, я полагаю, что он был добрый человек от природы, но свет его окончательно испортил. Быв с ним в весьма близких отношениях, я имел случай неоднократно замечать, что все хорошие движения сердца, всякий порыв нежного чувства он старался так же тщательно в себе заглушать и скрывать от других, как другие стараются скрывать свои гнусные пороки»[1].

 

Но никто о том, что Мартынов решил доверить бумаге свои воспоминания о Лермонтове, тогда не знал, да и он сам продолжал хранить молчание. Впервые эти записки были напечатаны с небольшими купюрами в августовской книжке «Русского архива» в 1893 г. И лишь спустя 60 лет их напечатали полностью по сохранившейся рукописи.

 

К 70-м годам XIX в. имя Лермонтова уже прочно вошло в русскую классическую литературу, его произведения изучались, анализировались. Для многих представителей русской литературы того времени Лермонтов был уже не просто поэт и прозаик, а классик, второй поэт России. Его произведения входили в гимназическую программу, их заучивали наизусть, переписывали, на них учились, ему подражали. В 1858 г. частично, а в 1860 г. полностью было опубликовано стихотворение Лермонтова «Смерть поэта». Даже если Мартынов не знал этого стихотворения в год написания, если не читал в списках, то к 1870 г. он его прочел обязательно. И, видимо, поняв смысл слов «на что он руку поднимал», решился поискать оправдание своему поступку. Но это оказалось выше его сил. До событий дуэли он, в оставленных воспоминаниях так и не дошел.

 

Как же нам восстановить события тех далеких дней? Сделать это можно, только привлекая документы того времени, свидетельства современников, их письма. Сохранились официальные документы той поры: материалы следствия и суда, официальная переписка лиц, занимавшихся следствием, акты осмотра места дуэли, к которым мы еще вернемся, да письма современников.

 

Жил в Москве в ту пору один довольно примечательный человек – Александр Яковлевич Булгаков, занимал он важный и ответственный пост. Он был московским почт-директором и, находясь при такой должности, смешно было бы не иметь хоть какую-нибудь слабость. И она у него была, да не малая. Александр Яковлевич любил быть в курсе всех последних новостей, и уж чтоб принепременно знать всё первым и из первых уст. Уж так он любил узнавать новости, что нередко сам перлюстрировал проходящую через его ведомство корреспонденцию. Правда, делали это все, кто хоть как-то был приближен к почте. Как почт-директор, Булгаков прослыл в Москве весьма предупредительным и любезным человеком, но в то же время позволял себе, как известно, и такое невинное по тогдашнему времени занятие, как чтение чужих писем. По крайней мере, он читал и доставлял высшему начальству письма Пушкина, который, как известно, узнав об этом, написал, однажды, к жене своей письмо с чрезвычайно нелестными отзывами о Булгакове и его дочерях; на этот раз письмо не дошло ни до начальства, ни по назначению. О такой же слабости многих почтовых чиновников писал Булгакову и Жуковский, жалуясь, что письма его не доходят по назначению. Как писал автор статьи о Булгакове в «Русском биографическом словаре»: «Многие серьезно считали этого Булгакова «писателем»; но, по словам князя Вяземского, «литература» его была собственно переписка: он получал письма, писал письма, отправлял письма. Точно так же и Жуковский, намекая на любовь его к письмам, пишет ему в одном письме: «Ты рожден гусем, т. е. все твое существо утыкано гусиными перьями»[2].

 

Известны и такие факты: Булгаков просил всех своих знакомых присылать ему письма с сообщениями обо всех примечательных событиях, происшествиях, да и просто описывать жизнь в тех местах, где они находятся. Он знал все сплетни и слухи, ходившие во всех городах Российской Империи. Ну, и как полагается, Александр Яковлевич не только делился со своими многочисленными друзьями, но и вел дневник, а он был очень подробный.

 

Нашлась в дневнике запись, сделанная Булгаковым 26 июля 1841 г. Для нас эта дата очень важна, благодаря ей можно с точностью утверждать, что именно в этот день в Москве было получено первое известие о гибели Лермонтова, т.е. на одиннадцатый день после трагедии на Машуке. До Петербурга известие о дуэли дойдет только через два-три дня. Так вот, в этот день, 26 июля, Булгаков получил письма из Пятигорска от известного уже нам князя Владимира Голицына и писателя Н.В. Путяты. Свою запись в дневнике в этот день, Булгаков начал с искреннего сокрушения о трагических судьбах многих представителей русской литературы его времени:

 

«Странную имеют судьбу знаменитейшие наши поэты, большая часть которых умирает насильственною смертью. Таков был конец Пушкина, Грибоедова, Марлинского (Бестужева)… Теперь получено известие о смерти Лермонтова <…> Он был убит, убит не на войне, не рукою черкеса или чеченца, увы, Лермонтов был убит на дуэли – русским!»

 

И далее Булгаков записывает в дневник рассказ о дуэли, который он составил на основании полученных известий:

 

«Когда явились на место, где надобно было драться, Лермонтов, взяв пистолет в руки, повторил торжественно Мартынову, что ему не приходило никогда в голову его обидеть, даже огорчить, что все это была одна шутка, а что ежели Мартынова это обижает, он готов просить у него прощения не токмо тут, но везде, где он только захочет!..

 

Стреляй! Стреляй! – был ответ исступленного Мартынова. Надлежало начинать Лермонтову, он выстрелил на воздух, желая все кончить глупую эту ссору дружелюбно, не так великодушно думал Мартынов, он был довольно бесчеловечен и злобен, чтобы подойти к самому противнику своему, и выстрелил ему прямо в сердце. Удар был так силен и верен, что смерть была столь же скоропостижна, как выстрел. Несчастный Лермонтов тотчас испустил дух. Удивительно, что секунданты допустили Мартынова совершить его зверский поступок. Он поступил противу всех правил чести и благородства, и справедливости. Ежели он хотел, чтобы дуэль совершалась, ему следовало сказать Лермонтову: извольте зарядить опять ваш пистолет. Я вам советую хорошенько в меня целиться, ибо я буду стараться вас убить. Так поступил бы благородный, храбрый офицер, Мартынов поступил как убийца»[3].

 

Конечно, в письмах князя Голицына и Путяты рассказ о дуэли тоже был составлен из пятигорских слухов, ведь сами они ее очевидцами не были. А сгустили краски, скорее всего, оттого, что оправдывали Лермонтова и осуждали Мартынова. То, что в Пятигорске Мартынова почти никто не оправдывал, видно и из многочисленных свидетельств современников.

 

Правда, уже 8 августа Булгаков в письме к П.А. Вяземскому уточняет: «Намедни был я у Алек<сея> Фед<оровича> Орлова и он дуэль мне совсем уже иначе рассказывал», и снова сокрушается: «Что это за напасть нашим поэтам»[4]. Орлов, конечно же, знал больше Голицына, Путяты, да и многих других лиц он, хотя и приходился родным братом декабристу М.Ф. Орлову, но служил в III отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии. В 1844 году именно он сменит на посту шефа жандармов Бенкендорфа.

 

В тот же день 8 августа Булгаков отправил письмо и А.И. Тургеневу, где сообщал те же сведения с небольшим уточнением: «Орлов сказывал мне, что дуэль Лермонтова с Мартыновым не так происходила, как я тебе ее описал. Лермонтов на воздух не стрелял, а Мартынов стрелял à ladistancerequise*»[5].

 

Версия о выстреле в воздух содержится, например, и в письме студента А.А.Елагина своему отцу: «Лермонтов выстрелил в воздух, а Мартынов подошел и убил его. Все говорят, что это убийство, а не дуэль, но я думаю, что за сестру Мартынову нельзя было поступить иначе. Конечно, Лермонтов выстрелил в воздух, но этим он не мог отвратить удара и обезоружить обиженного. В одном можно обвинить Мартынова, зачем он не заставил Лермонтова стрелять. Впрочем, обстоятельства дуэли рассказывают различным образом, и всегда обвиняют Мартынова как убийцу»[6].

 

Рассказ о выстреле Лермонтова в воздух, якобы имевшем место, с некоторыми незначительными деталями повторяется и в других воспоминаниях, но все они, повторюсь, свидетельства не очевидцев, а только лиц, слышавших это от кого-то, что является весьма существенной деталью. Подобные же рассказы оказались очень живучи в Пятигорске в продолжение последующих тридцати лет. Их слышал в 70-е годы XIX века и Петр Кузьмич Мартьянов, когда приезжал в Пятигорск, собирая сведения о Лермонтове для своей статьи.

 

В течение нескольких десятилетий не только подробности, но и даже рассказывать о дуэли, было как-то не принято. Просто писали, что Лермонтов был убит на дуэли Мартыновым. Произошло это потому, что, как мы уже сказали, сами непосредственные участники дуэли долгое время молчали. Князь Васильчиков не хотел рассказывать, каждый раз, когда его спрашивали об этом, кивал на Мартынова: пусть, мол, он вначале опубликует свою версию. Однако Мартынов тоже молчал.

 

В 1869 г. в двух номерах журнала «Вестник Европы» появились воспоминания Е.А.Хвостовой (Сушковой) с предисловием М.И. Семевского[7]. На следующий год они вышли отдельным изданием, с приложениями, правда на обложке стоял год выхода 1871-й, возможно книга вышла в самом конце 1870-го года. В предисловии Семевский писал: «Николай Соломонович Мартынов, которого судьба повергла в величайшее несчастье быть убийцею Лермонтова жив; почему бы, господину Мартынову не изложить в подробном и откровенном рассказе всю историю своих злополучных отношений к Лермонтову? – спрашивал Семевский в предисловии к книге. – Искренность исповеди иссушила бы, до некоторой степени, то несчастие, в которое г. Мартынов был, как говорят, почти против воли вовлечен; к сожалению, однако, г. Мартынов не считает возможным поведать русскому обществу ту драму, которая лишила Россию одного из ее лучших украшений»[8].

 

В качестве одного из приложений, в книге Сушковой было опубликовано письмо Мартынова к Семевскому от 30 ноября 1869 года. Письмо это представляло собой ответ Мартынова издателю на его просьбу сообщить некоторые данные о Лермонтове. Николай Соломонович ответил Семевскому сухо и скупо:

 

«Милостивый государь М.И.! Несмотря на все мое желание сделать что-либо для вас приятное, самое простое чувство приличия не дозволяет мне исполнить просьбу вашу. Именно потому, как вы выразились в письме вашем, что злой рок судил мне быть орудием воли Провидения, в смерти Лермонтова, я уже считаю себя не вправе вымолвить, хотя бы единое слово, в его осуждение, набросить малейшую тень на его память; – принять же всю нравственную ответственность этого несчастного события на себя одного, – я не в силах. Из числа его современников есть еще весьма многие в живых…»

 

Заканчивал свое письмо Мартынов сообщением имени одного из таких свидетелей: «между прочим, укажу Вам на князя Александра Илларионовича Васильчикова, который знал Лермонтова так же хорошо, как и я сам, был секундантом в нашей дуэли и, вероятно, не откажется сообщить Вам о ней все подробности, а равно и об обстоятельствах, ей предшествовавших»[9].

 

Почему появилось такое письмо? Многие годы считалось, что Мартынов всячески изворачивался и находил повод не рассказывать о том, что произошло под Пятигорском на самом деле. Это ставилось ему в вину, причем подчеркивалось, что Мартынов не желал рассказать из-за боязни быть отвергнутым всем обществом. Кроме того, он, как главный виновник убийства поэта, даже рассказав всю правду, все равно оставался в глазах общества виноватым. Думается, что на самом деле Мартынов, зная, что князь Васильчиков жив, хотел, чтобы вся правда прозвучала в первую очередь из его уст, хотя и свидетеля, но в то же время лица стороннего.

 

Васильчикова это заявление Николая Соломоновича застало врасплох. Но, прочтя его, он написал ответ, который был напечатан в «Русском архиве» в 1872 г. у Петра Бартеньева. Почему именно у него, неизвестно. Но доподлинно известно, что, Семевский, после публикации письма Мартынова встречался с князем Васильчиковым, состоялась длительная беседа, и тогда же по ходу рассказа журналист сделал заметки для памяти. М.Дамианиди и Е.Рябов посчитали, что встреча эта произошла или в декабре 1869, или в январе 1870 г. Думаю, что она состоялась не в 1870, а в 1871 году. Записи Семевского, написанные чуть ли не скорописью с сокращением отдельных букв и слов, сохранились. Только в 1989 году они были частично расшифрованы и опубликованы М.Дамианиди и Е.Рябовым. Приведем эти записи полностью:

 

«…Смерть самая трагическая, в 6 или 7 часу, он ехал на беговых дрожках маленьких, я верхом. Он наперед сказал, что стрелять не будет, и Мартынов стрелять не будет.

 

Дорожка между Машуком и Бештау и другой горой проходит в Железноводск поросшей кустарником, по склону: от 5 до 7 верст надо проехать на место.

 

Секундантов никто не имел. Глебов один был у обоих и нас трое (Столыпин, Трубецкой кн. Сергей Васильевич, отец Морни). Глебов зарядил пистолеты Мартынову, а я Лермонтову зарядил (оттого я и назвался секундантом). Лермонтов все отшучивался (он его считал фанфароном, пустым кавалеристом). Я по лицу видел, что Мартынов убьет: «Посмотри на Николая Соломоновича. Это ведь не шутка, стреляй».

 

Лермонтов, прижимая правой рукой, вскинул на левое плечо, отвернулся и, презрительно улыбнувшись, покачал головой; это был его последний жест.

 

Столыпин скомандовал 3 раза, Мартынов побежал к барьеру, долго целил, и потому Трубецкой закричал: «Стреляйте! Стреляйте!».

 

Туча из Бештау зашла, совершенно темно стало, Столыпин сказал: «Скачи за доктором». Из Пятигорска ни один не поехал (из 3-х!). В продолжении ½ часа я просил – только поехать. Дождь ливмя, черно, преставление света.

 

Я уже нашел (Мартынова не было) Столыпина, Трубецкого.

 

Лежал Лермонтов на дорожке; Столыпин и Глебов поехали домой приготовить: а мы остались караулить тело; дождь, страшные молнии; ночь; топот лошадей слышим, взяли труп тащить, он испустил вздох такой, что мы 1½ часа думали, что он жив, я как теперь помню; приехали потом.

 

Дрожки отослали или где-то были спрятаны. За телом на извощике…

 

…Всю дорогу (Лермонтов.–авт.) так шутлив был… Лермонт<ов> кругом был виноват.

 

Тело на квартиру, в тот же день коменданту назвался Глебов, – нам сказали, частным образом, если 1 секундант, то это сильно компрометирует, – и так как я заряжал пистолет, то я и назвался…. Пистолет был Лермонтова.

 

Насквозь сердце и легкие, присел и опрокинулся. Никакого жеста, – дохнул два раза»[10].

 

Публикуя эту запись, Дамианиди и Рябов сделали следующий вывод:

 

«Наше предположение о том, что А.И.Васильчиков, заинтересованный в выгодном для себя освящении хода дуэли, в рассказах Семевскому и Висковатову уклонился от истины, подтверждается перепиской, которая велась во время работы следственной комиссии между секундантами и Мартыновым. Получив от последнего черновик ответов его на вопросы следственной комиссии, секунданты инструктировали: «Придя на барьер, ты напиши, что ждал выстрела Лермонтова». И, следуя совету секундантов, Мартынов вместо лаконичного (в черновике): «Я сделал первый выстрел с барьера», написал: «Я первый пришел на барьер. Ждал несколько времени выстрела Лермонтова, потом спустил курок».

 

На самом же деле задержки с выстрелом Мартынова не было. Стремительно подойдя к барьеру, он прицелился и, увидев, что Лермонтов, демонстрируя намерение выстрелить в воздух, поднял руку с пистолетом вверх, не колеблясь, в озлоблении спустил курок.

 

Конечно при рассмотрении вопросов, касающихся гибели великого поэта, только глубокий анализ исторических документов, взятых в их взаимосвязанности с эпохой, поможет приблизиться к установлению истины в дуэльной истории»[11].

 

С последней фразой можно вполне согласиться, но из опубликованной записи Семевского вовсе не следует, что Мартынов нажал курок своего пистолета только после того, как увидел, что Лермонтов хочет выстрелить в воздух. Я вполне допускаю, что Семевский что-то не успел записать за быстрым рассказом князя, но вряд ли бы он пропустил такую деталь, о которой, как о главной, пишут уважаемые публикаторы. Мы еще разберем поведение всех присутствовавших на дуэли лиц, здесь же я хочу подчеркнуть те слова, с которых Васильчиков начал свой рассказ: «…Смерть самая трагическая…»

 

Гибель Лермонтова на дуэли никем из собравшихся у Перкальской скалы не была предусмотрена. Эта мысль появилась только тогда, когда Васильчиков увидел сосредоточенное на совершенно определенном решении выражение лица Мартынова. Но было уже поздно… Возможно, Лермонтов думал, что он, как всегда, отшутится, но на то она и случайность, что ее невозможно предугадать…

 

Приведенные выше строки Семевского – это только запись отдельных фраз беседы с Васильчиковым. Потом князь, понимая, что не сможет уже далее отмалчиваться, перевел свои воспоминания на бумагу, в написанном виде они выглядели почти так же, с некоторыми уточнениями деталей.

 

Итак, только в 1871 году князь Алексей Илларионович Васильчиков вынужден был подать свой голос и опубликовать в «Русском архиве» свои воспоминания о дуэли, они появились в январской книжке журнала за 1872 год[12]. Причина их появления была для него довольно веской. Васильчиков решил одновременно ответить и на вызов Мартынова и отметить некоторые неточности, допущенные в статье Мартьянова, напечатанной в октябрьском номере журнала «Всемирный труд» за 1870 год. Передав рукопись в редакцию, он стал ожидать ее появления в свет. Но издатель журнала Бартенев, внес свои коррективы в эту публикацию и текст воспоминаний был напечатан с некоторыми стилистическими и фактическими изменениями, о чем читатели, естественно, не догадывались. Бартенев не только исправлял отдельные слова, убирал фразы, но и вставлял целые фразы в текст. Рукопись Васильчикова оказалась впоследствии в фондах музея «Домик Лермонтова» в Пятигорске и известный кавказовед Л.П.Семенов опубликовал ее в 1940 году, указав все изменения текста, а они были настолько грубыми, что в чем-то даже искажали текст воспоминаний князя Васильчикова. Мы приводим фрагмент рассказ князя по тексту его рукописи, поскольку даже во всех изданиях книги «Лермонтов в воспоминаниях современников» заметки Васильчикова печатаются по публикации «Русского архива».

 

«15 июля часов в шесть-семь вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут в последнюю минуту мы, и я думаю, сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут… ужинать.

 

Когда мы выехали на гору Машук и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

 

Мы отмерили с Глебовым тридцать шагов; последний барьер поставили на десяти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на десять шагов по команде «марш». Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: «сходись!» Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкновенно делают люди раненные или ушибленные.

 

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом – сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие»[13].

 

После смерти, в 1875 году Мартынова, Васильчиков кое-что дополнительно рассказал Висковатому, который записал с его слов следующее:

 

«Я помню, – говорил князь Васильчиков, – как он (Столыпин. – В.З.) ногою отбросил шапку, и она откатилась еще на некоторое расстояние. От крайних пунктов барьера Столыпин отмерил еще по 10 шагов, и противников развели по краям. Заряженные в это время пистолеты были вручены им (Глебовым? – прим. Висковатого). Они должны были сходиться по команде: «сходись!». Особенного права на первый выстрел по условию никому не было дано. Каждый мог стрелять, стоя на месте, или подойдя к барьеру, или на ходу, но непременно между командою: два и три. Противников поставили на скате, около двух кустов: Лермонтова лицом к Бештау, следовательно, выше; Мартынова ниже, лицом к Машуку. Это опять была неправильность. Лермонтову приходилось целить вниз, Мартынову вверх, что давало последнему некоторое преимущество. Командовал Глебов… «Сходись!» – крикнул он. Мартынов пошел быстрыми шагами к барьеру, тщательно наводя пистолет. Лермонтов остался неподвижен. Взведя курок, он поднял пистолет дулом вверх и, помня наставления Столыпина, заслонился рукой и локтем, “по всем правилам опытного дуэлиста”»[14].

 

Это был уже третий вариант воспоминаний. За несколько лет перед тем князь рассказ кое-что издателю журнала «Русская старина» Семевскому, о чем мы уже рассказали. Обратимся к другим свидетельствам современников. Существует ряд описаний поведения поэта в последние мгновения жизни. Рассказывали, например, о презрительном взгляде Лермонтова, смутившем даже секундантов. По мнению Герштейн, эта версия должна была принадлежать Васильчикову, поскольку такая точка зрения была высказана в некрологе, написанном на смерть Васильчикова. В.Стоюнин, автор некролога, опубликованного в журнале «Наблюдатель», писал: «Когда Лермонтову, хорошему стрелку, был сделан со стороны секунданта намек, что он, конечно, не намерен убивать своего противника, то он и здесь отнесся к нему с высокомерным презрением со словами: «стану я стрелять в такого дурака», не думая, что были сочтены его собственные минуты. Так рассказывал князь Васильчиков об этой несчастной катастрофе, мы записываем его слова, как рассказ свидетеля смерти нашего поэта»[15].

 

А это уже четвертый вариант воспоминаний одного и того же секунданта, т.е. непосредственного свидетеля событий. Чему верить, и можно ли установить истину?

 

Мне удалось разыскать одну чрезвычайно интересную заметку, которая была напечатана в 1939 году в Париже в эмигрантской газете «Возрождение», в ней сообщалось: «Княгиня С.Н.Васильчикова любезно предоставила нам выдержку из неопубликованных воспоминаний ее покойного мужа, князя Б.А.Васильчикова… сына секунданта Лермонтова».

 

«В 1839 г., – пишет кн. Б.А.Васильчиков, – отец был зачислен во II отделение Е<го> И<ператорского> В<еличества> Канцелярии. В качестве чиновника этой канцелярии он был командирован на Кавказ для участия в сенаторской ревизии, во главе которой стоял Ган.

 

На Кавказе отец сблизился и даже подружился с Лермонтовым. Они жили в Пятигорске в одном доме, и отцу довелось быть свидетелем ссоры Лермонтова с Мартыновым, а затем – секундантом первого в роковой дуэли. При всей своей естественной сдержанности, при суждении о роли Лермонтова в этом трагическом эпизоде, отец в откровенных беседах в интимном кругу не скрывал некоторой доли осуждения Лермонтова во всей этой истории…

 

Свои воспоминания об этой трагической дуэли отец поместил в семидесятых годах в «Русском архиве», но в этом изложении он, щадя память поэта, упустил одно обстоятельство, которое я, однако же, твердо запомнил из одного разговора моего отца на эту тему в моем присутствии с его большим другом Вас. Денисовичем Давыдовым, сыном знаменитого партизана.

 

Отец всегда был уверен, что все бы кончилось обменом выстрелов в воздух, если бы не следующее обстоятельство: подойдя к барьеру, Лермонтов поднял дуло пистолета вверх, обращаясь к моему отцу, громко, так что Мартынов не мог не слышать, сказал: «Я в этого дурака стрелять не буду». Это, думал мой отец, переполнило чашу терпения противника, он прицелился и последовал выстрел»[16].

 

То, что эти воспоминания все же оказались неполными, стало известно после публикации книги Лоуренса Келли «Лермонтов: Трагедия на Кавказе»[17]. Частично сэр Келли их опубликовал, однако полного текста в распоряжении исследователей не было. Только в конце 2003 г. издательство журнала «Наше наследие» опубликовало полный текст воспоминаний князя Бориса Васильчикова – сына Алексея Илларионовича. И хотя они кое в чем повторяют записки княгини Васильчиковой, тем не менее, мы считаем необходимым, привести их полностью, несколько уточняя перевод:

 

«После окончания университета в 1839 г. отец был зачислен во второе отделение Собственной Е.И.В. канцелярии. В качестве чиновника этой канцелярии он был командирован на Кавказ в составе сенаторской ревизии, во главе которой стоял сенатор Ган. На Кавказе отец подружился с Лермонтовым. Они жили в Пятигорске в одном доме, и отцу довелось быть свидетелем ссоры Лермонтова с Мартыновым, а затем и секундантом поэта в роковой дуэли. При всей своей естественной сдержанности, когда обсуждался этот трагический эпизод, отец в интимном кругу не скрывал некоторой доли осуждения роли, сыгранной Лермонтовым в этой истории. Уже ранее Лермонтов имел немало столкновений, кончавшихся дуэлями, вызванными задорным его характером: невзлюбив кого-нибудь, он делал его мишенью своих шуток и беспощадно преследовал свою жертву всевозможными колкостями, доходившими до прямого глумления. Такой жертвой в Пятигорске он избрал Мартынова, который жил вместе с Лермонтовым и моим отцом в доме, который сохранился и до наших дней. Мартынов долго благодушно терпел, но когда однажды Лермонтов позволил повторить свои обыкновенные шутки относительно внешности Мартынова в присутствии дам (Мартынов любил одеваться «по-кавказски»), то Мартынов, в присутствии моего отца, сказал Лермонтову, что он не намерен более терпеть подобного к себе отношения, на что Лермонтов сухо ответил: «Не намерены, так потребуйте удовлетворения!»

 

Свои воспоминания об этой трагической дуэли отец поместил в 1870-х гг. в «Русском архиве», но в этом изложении он, щадя память поэта, упустил одно обстоятельство, которое я, однако же, твердо запомнил из одного разговора моего отца на эту тему в моем присутствии с его большим другом Василием Денисовичем Давыдовым, сыном знаменитого поэта-партизана. Отец всегда был уверен, что все бы кончилось обменом выстрелами в воздух, если бы не следующее обстоятельство: подходя к барьеру, Лермонтов, подняв дуло пистолета вверх, обращаясь к моему отцу, громко, во всеуслышание сказал: «Я в этого дурака, конечно, стрелять не буду!» Это, думал мой отец, переполнило чашу терпения Мартынова, тот прицелился, и последовал выстрел, лишивший Россию сокровищ творческого гения, еще, быть может, не достигнувшего апогея своего развития. Известно, что Николай Павлович неблагосклонно относился к лейб-гусару Лермонтову не только за его царскосельские проказы, но и за вольнодумство; и поэтому участие отца в этой дуэли не содействовало его собственной реабилитации в глазах Государя.

 

Несколько лет спустя, однако, он был пожалован в церемонимейстеры. Когда по этому случаю отец представлялся Государю, то был им принят сурово: «Ты понимаешь, сказал Государь, что я это сделал не для тебя, а для твоего отца», и при этом Государь, смотря прямо в глаза отцу, погрозил своим указательным пальцем»[18].

 

Приведя этот текст, сэр Лоренс Келли поблагодарил князя Георгия Васильчикова за его любезность и разрешение впервые опубликовать этот текст и сделал к этому месту следующее примечание, сделанное князем Георгием Васильчиковым. Мы специально обращаем внимание на тот факт, что в России оно никогда не публиковалось: «Случилось так, что будучи близким другом Лермонтова, мой прадядюшка князь Александр Илларионович Васильчиков (брат Васильчикова, упомянутый капитаном Уилбрехемом) оказался рядом с ним на дуэли и свидетельствовал последние дни его жизни. В восьмидесятые годы мой прадядюшка опубликовал в одном из исторических журналов свои воспоминания, и теперь их рассматривают как источник информации об этой трагической дуэли (исключая предубеждения историков по причинам, которые станут понятны) как произведение одного из видных «либералов» своей эпохи и как единственное свидетельство очевидца.

 

Несмотря на восхищение прадядюшки поэтом и дружбу с ним, прежде всего в воспоминаниях ясно проявляется то, что Лермонтов явно из-за своей гениальности имел совершенно невыносимый характер и был испытанием для всех, кто имел с ним отношения – как друзей, так и недругов. И этим он резко отличался от Пушкина, который тоже никоим образом не был прост, но имел мало врагов и много преданных друзей.

 

Случилось так, что Мартынов, богатый и нисколько не «злобный», был совершенно безобидным и на самом деле безвредным человеком. Тем не менее, он был ревнив, в основном из-за того, что Лермонтов переходил ему дорогу, вызывая в нём ревность нарочитым флиртом с каждой девицей, которую Мартынов ненароком замечал, и прибавлял что-нибудь обидное, чтобы задеть его, и с этими же девицами отпускал шутки на счёт Мартынова и его ревности. В общем, Лермонтов какое-то время провоцировал на ссоры всех без исключения, и он, должно быть, решил, что Мартынов и есть тот «олух», который был ему необходим. И какое-то время Мартынов сдерживался. Он не только не «способствовал ссоре», но даже друзья Лермонтова, включая моего прадядюшку, удивлялись, сколь долго он будет всё это терпеть, и беспокоились о неизбежных (в те времена) последствиях поведения Лермонтова. И терпение Мартынова окончательно иссякло. После вечера, во время которого поведение Лермонтова было особенно возмутительным (совсем как у Онегина по отношению к Ленскому; на самом деле кто знает, возможно, что это было наитие?) Мартынов вызвал его на поединок. Вся эта история была таким явным недоразумением, а Лермонтов был столь явно не прав, что четверо секундантов (включая моего прадядюшку) не имели трудностей с Мартыновым, но весьма много с Лермонтовым, убеждая обоих молодых людей в том, что их честь не будет задета, если они сойдутся, и оба выстрелят в воздух. Вот почему все относились к происходившему легкомысленно, пока Лермонтов, подойдя к барьеру, не повернулся к присутствующим и громко, так, чтобы все услышали, не заявил: «Я в этого дурака стрелять не буду», отчего Мартынов тотчас разозлился, прицелился, выстрелил и убил его.

 

Я знал одну пожилую даму, которая знала Мартынова в его преклонных летах. Он был кротким стариком и никогда не мог себе простить потерю самообладания, что привело его к убийству второго величайшего поэта России»[19].

 

Говоря о дуэли необходимо обратить внимание на один очень важный факт. Кроме дуэлянтов, и четырех друзей, двое из которых будут вскоре объявлены секундантами, у Перкальской скалы оказались и другие лица. Как их назвать правильно? – зеваки, свидетели, зрители или как-то иначе. К большому сожалению, советские лермонтоведы этому факту не уделили внимания, хотя первым об этом сказал еще Висковатый: «На месте поединка было еще несколько лиц в качестве зрителей, спрятавшихся за кустами – между ними и Дорохов»[20].

 

То, что это не вымысел первого биографа, не его предположение, действительно оказалось известно из воспоминаний ряда современников. Сам Висковатый после вышеприведенных слов в своей книге сделал сноску, в которой подробно перечислил тех, от кого эти сведения стали ему известны. Поскольку факт присутствия на дуэли кроме шести лиц весьма важный следует привести текст Висковатого полностью:

 

«Этот слух доходил и до Лонгинова [«Русская старина», 1873, т. 1, с. 389], был сообщен мне и В.А.Елагиным со слов г. Тимирязева, бывшего тогда в Пятигорске. Кто были эти господа, конечно, остается недознанным. Не подлежит сомнению, что на месте поединка был Дорохов, в последней статье своей в «Севере» говорит об этом и Эмилия Александровна Шан-Гирей и мне она сказала, когда я спрашивал и ее и покойного мужа: были ли посторонние при дуэли? что она того не знает, «мало ли какие ходили слухи! а участвовал Дорохов, но это было скрыто на следствии, как и участие Столыпина и Трубецкого, приехавшего на воды из экспедиции без разрешения. – Когда я указывал кн. Васильчикову на слух, сообщаемый и Лонгиновым, он сказал, что этого не ведает, но когда утвердительно заговорил о присутствии Дорохова, князь, склонив голову и задумавшись, заметил: «может быть, и были. Я был так молод, мы все так молоды и так не серьезно глядели на дело, что много было допущено упущений».

 

И далее Висковатый обращает внимание на следующий факт – на появление такого же вопроса у следователей. Ведь вопрос, который был задан Мартынову появился у них не спроста, им, скорее всего, были тоже известны слухи и разговоры, в изобилии ходившие по Пятигорску. Не было в то время дома, в этом курортном городке, где бы о дуэли не говорили. «Доказательством того, что говорили утвердительно о присутствии посторонних лиц, – подчеркивает Висковатый, – служит показание Мартынова на официальном дознании: «при дуэли кроме секундантов никто не присутствовал»[21].

 

Что же знал М.Н.Лонгинов – историк литературы и библиограф, знавший Лермонтова еще с 1830 года. В своих воспоминаниях, на которые ссылался Висковатый, Михаил Николаевич писал: «Слышно было, будто при последнем поединке Лермонтова присутствовали не одни секунданты, а были еще некоторые лица, стоявшие в отдалении; но это было скрыто при следствии, без чего эти свидетели подвергнулись бы ответственности. Заношу этот слух в мои заметки, не отвечая нисколько за его достоверность»[22].

 

В 1891 году Эмилия Шан-Гирей отвечая Сергею Филиппову на его статью, отметила, между прочим, что Лермонтов и Столыпин 15 июля «возвращаясь в Пятигорск, по сделанному раньше условию, встретились в колонии Карас с госпожою Прянишниковой и племянницей ее Быховец, ехавшими на лечение в Железноводск, пообедали вместе с ними и разъехались. На полпути к Пятигорску встретили Мартынова, князя Васильчикова, Глебова, князя Трубецкого и Дорохова. Все они свернули с дороги в лес и там-то и стрелялись Лермонтов с Мартыновым. Все присутствовавшие при этом бывали у нас в доме, как прежде, так и после дуэли, ежедневно и рассказывали нам подробности ее. Поэтому я смело опровергаю рассказ майора Карпова об обеде, с присутствием «фрау Элизабет», Мартыновым и прочими, все это неправда, как и то, что дуэль была будто бы задумана давно»[23].

 

Но вернемся снова к рассказу ставропольского гимназиста Дикова, который, как мы помним, написал его со слов своих родственников – дяди и тети, той самой Аграфены Петровны Верзилиной и В.Н.Дикова:

 

«И часов в 5ть пополудни на поляне, вблизи небольшого кургана, собралась толпа любопытных. Глаза всех обращены были на дорогу, идущую из Пятигорска. Все ожидали дуэлистов. Наконец, издали раздался стук экипажа, и скоро заметили приближающуюся одноколку: это был М……, за ним прискакал секундант его Г…… и после – еще несколько офицеров. Ожидали Л…… За несколько минут до назначенного срока приехал Л…… с секундантом, князем В…… ; за безмолвной встречей последовало упорное молчание. Секунданты предложили начать дело, срок приблизился.

 

– Готовы ли пистолеты? – спросило несколько голосов.

 

– Вот хорошо! забыли зарядить…

 

– Становитесь, господа, пистолеты заряжены.

 

Л…… занял свое место первый. Он был притворно холоден, М…… молчал.

 

Когда Л…… увидел М…… и проницательным взором окинул его, улыбка пробежала по его устам, но он принял вскоре холодное равнодушие.

 

– Вам, по праву дуэли, достается стрелять первому, – сказал ему Г……, подавая пистолет. – В эту минуту поразила присутствующих та не понятная тайная любовь и привязанность к жизни, которая вызывает часто слезы по усопшем брате, которая и пробуждается только в тяжкие минуты нашего земного бытия. Все окружили Л…… и М…… и стали уговаривать их примириться. Л…… не был не прочь, М…… тоже, но первый своими двусмысленными и дерзкими словами опять взбесил М…… и тот было отказался слушать их советы. Но упорное сопротивление М…… было побеждено. Он согласился помириться с условием. Окружили Л……, он слушал с улыбкою.

 

– Я удивляюсь, господа, как можете вы предлагать мне подобные условия, – сказал он тоном, которым отбил у присутствующих всякую охоту увещевать его. Условия эти состояли в том, чтобы Л…… просил у М…… прощения и дал слово на будущее время оставить свои шутки.

 

Все отошли прочь.

 

Отмерили шаги.

 

– Л……, стреляйте! – сказали секунданты. Страшное молчание царствовало вокруг. М…… был бледен и спокоен только по виду. Л…… хотел казаться спокойным, но на его лице выражалось болезненное состояние. Он поднял пистолет и опустил его тотчас же.

 

– Господа, я стрелять не хочу! вам известно, что я стреляю хорошо, такое ничтожное расстояние не позволит мне дать промах; убить его – то же, что раздавить муху.
М…… задрожал, но промолчал.

 

Л……, злобно улыбнулся, взглянув на него, поднял пистолет и выстрелил вверх над его головой.

 

– Ваша очередь, М……, – сказали секунданты. Он поднял пистолет и более минуты целился; различные чувства волновали его. Он опустил пистолет, поднял его, этот же миг и выстрелил. Л…… покачнулся и упал. Мы подбежали, – говорили мне бывшие там, он едва-едва дышал; пуля пробила руку и правый бок. По увещеванию секундантов М…… подошел к Л…… и сказал:

 

– Прости, Л……!

 

Последний хотел что-то сказать, повернулся и умер со своею ужасною, погубившею его улыбкою»[24].

 

Замечание Дикого о присутствии на дуэли «толпы любопытных», а вспомним, что написанная им повесть – запись со слов ближайших знакомых поэта и очевидцев всех событий, чрезвычайно интересно. На дуэли было вовсе не шесть человек, а значительно больше.

(Продолжение следует)

 

 

Категории: Актуальный архив, Главное, История и Культура, Россия